Пропустить навигацию
Семья - мир - жизнь
ТЕМА
Е.К.Ломоносова председатель организации «Рождение»

Нужны ли ребенку такие права?

Интервью с Павлом Парфентьевым,
председателем МОО «За права семьи»
Естественное рождение - лого

 

Опубликовано 20.04.2011

Шрифт:
Версия для печати

Евгения Ломоносова
интервью с Павлом Парфентьевым

Нужны ли ребенку такие права?

Другие статьи по теме:

Евгения Ломоносова: Павел, в нашем предыдущем разговоре Вы отметили, что родить и воспитать ребенка – естественное право семьи. Если по вопросу «как родить?» члены организации, выступающей за естественное рождение, в целом единодушны, то вопрос «как воспитать?» вызывает определенные затруднения.

Павел Александрович Парфентьев

Павел Парфентьев

Председатель межрегиональной общественной организации «За права семьи», историк, культуролог, консультант по семейному образованию, юридический практик. Глубоко занимается проблемами правового регулирования семейного образования, имеет многолетний опыт оказания помощи семьям в решении юридических вопросов.

Сайт МОО «За права семьи»: blog.profamilia.ru

Павел Парфентьев: Прежде всего, надо понимать, что воспитание ребенка – это очень сложный процесс, в котором до сих пор много таинственного. Наивно думать, что раньше мы о воспитании ничего не знали, а сегодня знаем о нем все, благодаря психологии. Такое вот наивное отношение к знаниям о природе уже очень дорого обошлось человечеству, когда, основываясь на поверхностных представлениях, люди предпринимали очень рискованные проекты. В какой-то мере, то же происходило и в воспитании. Тут очень опасна иллюзия всезнания, поверхностные психологические концепции, в результате которых люди, зачастую, отталкивают и осуждают накопленный веками опыт традиционных систем воспитания. Системы, которые были вполне плодотворными (разумеется, в своем подлинном, а не искаженно-карикатурном варианте), отбрасываются в пользу неких «новейших» представлений о правильном, порой весьма наивных. Последствия этого для семьи, для детей и для общества оказываются очень трагичными. Говорю «оказываются» - потому что в какой-то мере мы уже видим эти последствия.

Тут не нужно излишней самоуверенности. Надо понимать, что о становлении личности и о воспитании мы, в действительности, знаем не так уж и много. Те представления, которые в определенный момент становятся модными лозунгами – нередко вообще оказываются очень поверхностными и однобокими, а в таком виде – опасными. Получается, что такая мода часто приносит за собой серьезные крены, тяжелые и болезненные последствия, которые потом приходится исправлять.

Кое-что, конечно, мы знаем достаточно твердо – но это знания не из области «новейшей психологии», а из области знаний о человеческой природе. Как правило, даже когда эти знания представляются как «новое» - мне, как историку, легко заметить, что речь идет о «хорошо забытом старом». И это неудивительно, потому что знания о человеческой природе опираются на тот самый неизменный смысл человеческого бытия, о котором мы говорили в прошлый раз. Концепция «прогресса» к этим знаниям едва ли применима.

Допустим, можно сказать, что мы хорошо знаем такую важную вещь: в основе правильного воспитания всегда человеческие отношения. Ребенок должен видеть перед собой пример того, как люди живут по-человечески – родители должны жить подлинно человеческой жизнью, и с ребенком тоже выстраивать человеческие отношения. А это возможно, только если у семьи есть путь, осознанный выбор в жизни, сознательное следование выбранным жизненным ценностям.

Говоря об отношениях, я, между прочим, имею тут в виду не только эмоциональную составляющую. Речь идет о сложном комплексе взаимосвязей между людьми, между членами семьи, включающем и привязанность, и осознание долга, и взаимное служение. В нормальной ситуации эмоциональная составляющая, скорее, следует за всем этим комплексом и дополняет его, а не лежит в его основе.

Еще один культурно-антропологический факт – правильное формирование личности невозможно без ритуала. Говоря о ритуале, я имею здесь в виду стабильные формы бытовых действий, в которых проявляются и закрепляются ценности семьи, ее жизненный путь. Именно такой ритуал в жизни семьи, в образовании и становится основой практических правил, которым учат ребенка. Таким образом, если в основании правил нет ритуала, а в основании ритуала – смысла и глубоких ценностей, то мы имеем дело с «деревом без корней». Разумеется, такие правила и система воспитания, на них основанная, могут только разрушаться. Собственно, именно это мы и наблюдаем.

Евгения: При этом сегодня очень много обсуждаются практические вопросы: какие способы воспитания допустимы, а какие нет, как правильно воспитывать ребенка, какие методы применять, чтобы наладить с ним общение…

Павел: То есть, во многом обсуждаются, собственно, «технологии», а не смысл воспитания. Разумеется, нельзя отрицать, что некоторые из этих «технологий» могут быть полезными на своем месте, давать нам важные подсказки. Но без опоры на смысл человеческого существования в целом они оказываются «подвешенными в воздухе», отвечают на вопрос «как» что-то сделать. А важен вопрос – для чего. Куда направлено воспитание в целом, к каким смыслам, ценностям, основанным на них идеалам? Без этого осознания смысла в семье не могут выстроиться те отношения, вне которых невозможно осмысленное, хорошее воспитание. Без него все эти технические разговоры бессодержательны, а методики воспитания выбираются просто по принципу «нравится/не нравится». Это, конечно, ничего не дает.

Зарубежные ученые проводили исследования, какие методы и стратегии воспитания более плодотворны. И выводы были предсказуемы, но для многих удивительны – результат воспитания зависит, прежде всего, не от стратегии воспитания и методов поддержания дисциплины, но прежде всего – от того, какие отношения выстроены в семье. А вот на фоне глубоких личных отношений детей и родителей, собственно, наиболее плодотворными оказывалось вполне традиционное, иерархическое воспитание, основанное на авторитете.

Кстати, именно эту модель воспитания, как ни парадоксально, в последнее время упорно старались дискредитировать и уничтожить. Пропагандировались демократические отношения в семье, воспитание «без принуждения», запрет телесных наказаний…

Евгения: А запрет телесных наказаний – это плохо?

Павел: Да, с моей точки зрения, запрет – это плохо. Это вмешательство во внутреннюю жизнь семьи, повод для контроля над ней. Причем попытки «продавить» такой запрет вообще ни на чем научном не основаны. Наоборот, есть конкретные данные, указывающие на неразумность такого запрета.

Американская коллегия педиатров приводит, например, ссылку на конкретное исследование. Ученые провели «метаанализ» – сравнили результаты многочисленных опубликованных исследований с учетом многих факторов. Цель – сравнение эффективности разных стратегий воспитания. Учитывались и «ненасильственные» стратегии, и «условные телесные наказания» – при определенных исключительных обстоятельствах, и «регулярные телесные наказания»…

Евгения: Что значит «регулярные телесные наказания»? Это что-то типа «субботней порки»?

Павел: Нет, конечно. Регулярное – значит, за серьезные провинности ребенок получает умеренные телесные наказания, это «основной» или, скорее «частый» метод наказания в семье. Так вот, рассматривалось 14 различных стратегий воспитания, анализировались и их прямые результаты, и косвенные негативные последствия. По результатам исследования оказалось, что наилучший результат давала стратегия «условных телесных наказаний» – сравнимый результат давали еще три альтернативные стратегии, но у них были явно более значительные побочные эффекты. В целом оказалось, что ни «условные», ни даже «регулярные» телесные наказания не приводили к каким-либо заметно плохим последствиям чаще, чем любая из альтернативных стратегией воспитания. Получается, что как таковые старые, «непсихологичные» методы воспитания, как минимум, ничуть не вреднее, чем новые, якобы «научно-психологически обоснованные».

Евгения: Я как психолог на любом тренинге горой стою за то, что ребенка бить вообще нельзя. Но, честно говоря, иногда - нет-нет, - да шлепнешь!

Павел: Исследования показывают, что позиция «никогда нельзя» просто не имеет никаких серьезных оснований. Но любые методы воспитания должны выбираться осознанно, а не под влиянием момента. Родитель должен понимать, что и зачем он делает в той или иной ситуации.

Евгения: Да, ведь страшно именно неадекватное применение насилия. С точки зрения психологии это выглядит так: человек долго себя сдерживает, но в какой-то момент та самая «чаша терпения» оказывается переполненной, и происходит совершенно неконтролируемое избиение.

Павел: Как ни парадоксально, к неконтролируемому насилию скорее приводят именно запреты. Тут очень показательна шведская ситуация, где именно после запрета телесных наказаний резко выросло число случаев такого насилия. Осмысленное использование наказаний в воспитании к неконтролируемому насилию ведет не в большей степени, чем медицинское применение алкоголя – к алкоголизму.

Так вот, я никого ни к чему не призываю. Но, исходя из фактов, не вижу причин считать, что телесное наказание должно быть полностью табуировано. Ребенок доверяет своим родителям, в том числе доверяет и свое тело. Ребенок доверяет родителям и в ситуации, когда они его наказывают. С культурологической точки зрения, мне кажется очевидным, что табу на телесные наказания – это какой-то совершенно иррациональный, «религиозный» шаг. По большому счету, основание у него может быть только одно – культ материального, культ тела, когда тело и его неприкосновенность ставятся выше человеческих отношений и нравственных ценностей. Важнее всего не то, кто я, не то, что я делаю, не то, как я себя веду, не мои отношения с другими людьми, а неприкосновенность моего тела. И никому я не доверяю в своих отношениях достаточно, чтобы доверить ему мое тело. И общество никому не доверяет, полагая, что все тайно желают причинить телу другого зло… С моей точки зрения, это выражение явно неадекватной, «больной» системы ценностей. При нормальных отношениях такие проблемы не возникают. Т.е. в основе этой попытки табуировать некоторые методы воспитания, похоже, лежат чисто невротические причины и страхи, если не сказать больше.

Повторюсь, нет никаких научно доказанных фактов, подтверждающих тезис, что наказывать детей нельзя. Есть ссылки на одни и те же исследования одних и тех же, сильно ангажированных авторов. Это Штраус и его ученики, которые в своих исследованиях объединяли в одну кучу и умеренные воспитательные наказания, и жестокие избиения детей в маргинальных и криминальных семьях. А это или методологическая глупость, или сознательная подтасовка. Увы, похоже, что это вообще не наука, а политика – причем весьма дурного свойства. Сам этот подход, объединяя совершенно разные вещи, подспудно и нечестно вел к выводу: раз мы считаем недопустимыми издевательства над детьми, мы должны согласиться с недопустимостью воспитательных наказаний и вообще всего, что могут назвать «насилием над детьми». А дальше уже в эту категорию можно записать что угодно, как сейчас и делают. Похоже, что все это проводится с целью уничтожить саму возможность традиционного семейного воспитания.

Но тут есть, разумеется, и обратная сторона. Ведь сегодня стремительно исчезает модель семьи, ведущей добродетельную жизнь – то есть, старательно выстраивающей свою жизнь в соответствии с положительными жизненными ценностями. В практике воспитания это приводит к тому, что люди, вместо осознанных, взвешенных действий, принятия на себя ответственности за воспитание своих детей, выбирают то, что я называю «патентованное средство от зубной боли»: самый простой и удобный способ снять с себя ответственность за развитие личности ребенка. Таких «патентованных средств» - множество. Можно отдать ребенка «хорошим специалистам». Можно выбрать новейшие модные «технологии воспитания». А можно точно так же выбрать якобы «дедовские» методы - не давать ребенку примера жизни, не создавать для него в семье цельную воспитательную среду, не выстраивать с ним отношения, как с личностью, а просто по любому поводу «браться за ремень» – «дешево и сердито». Такой подход, конечно, оправдать совершенно невозможно и ни к чему хорошему он привести не может. Ведь примера добродетели, осмысленной жизни, дети при нем лишены. И, кстати, к действительно традиционному воспитанию такой подход отношения не имеет.

Совсем иное дело – когда родители принимают ответственные решения, дают жизненный пример, с любовью и вниманием относятся к своим детям, а вместе с тем – и не боятся воспитывать, при необходимости – и наказывать. Традиционное воспитание – это воспитание цельное. Семья в нем осознает свой путь, свои ценности, родители знают, куда и для чего они направляют своего ребенка. Ребенок сам видит уверенность своих родителей, и она ему передается. Ближайшее окружение семьи разделяет те же ценности. В такой ситуации дети совершенно нормально воспринимают строгое воспитание, безо всяких обид. И доверительным отношениям с родителями это не мешает. А если родители проявляют внешнюю строгость в ситуации, когда сами не знают, чего на самом деле хотят от детей и, главное, ради чего – вот это воспринимается как жестокость. И, по сути, это и есть жестокость – это просто жесткое требование от ребенка, чтобы нам было удобно иметь с ним дело, родительский эгоизм, лишенный смысла. Нормально и даже естественно требовать от ребенка добродетельного поведения, служения – но только когда родители сами от себя требуют того же и искренне реализуют в своей жизни.

Евгения: Вы говорите «не бояться воспитывать». А как же быть с ошибками в воспитании?

Павел: Ошибки в воспитании – это неизбежная часть процесса. Важно, чтобы мы стремились их увидеть и исправить, когда они есть. Стремиться к безупречности – это нормально, это стремление нельзя утрачивать, но считать, что ты и твой ребенок должны быть безупречными «прямо сейчас» - это неразумно. Надо иметь достаточно смирения для того, чтобы понимать, что наш путь не завершен и достаточно долог.

Сейчас часто встречается такой ложный посыл, что родитель обязан быть безупречным. К родителям даже правовые требования начинают применять, исходя из этого. Но люди вовсе не обязаны и не могут быть идеальными на практике. В принципе, человек имеет моральное обязательство стремиться к идеалу, но юридически требовать от него идеала никто не вправе.

Говоря о воспитании, мы должны понимать, что это всегда воспитание несовершенных детей несовершенными родителями. Люди по определению всегда остаются несовершенными, всегда будут какие-то проблемы, ошибки.

Раньше секреты воспитания бабушки-дедушки на практике передавали своим детям – молодым родителям. К тому же в семьях было, как правило, много детей, иногда и по десятку. Сейчас все сложнее.

Евгения: В семье, где десяток детей, действуют другие законы, там система самонастраивается и самоорганизуется.

Павел: Да-да-да. А сейчас все сложнее, сейчас очень важно, чтобы родители понимали важнейшие принципы того, как передаются подлинно человеческая жизнь и человеческая культура. Простое копирование опыта прежних поколений уже недоступно, и этот опыт семьи должны выстраивать сами, сознательно.

Евгения: Сегодня часто приходится слышать о том, что в воспитании должны уважаться права ребенка. Как Вы к этому относитесь?

Павел: С тем, что в воспитании надо учитывать личность ребенка, относиться к ней с уважением, действовать ради ее блага – я, конечно, могу лишь согласиться. А вот к современному движению за «права детей», к тому, что называют «технологией защиты прав ребенка» - отношусь очень плохо. Эти технологии и это движение к заботе о благе ребенка, увы, на мой взгляд, не имеют никакого отношения. С моей точки зрения, у них совсем другие, и вовсе не благие цели.

Между прочим, благо ребенка требует, в общем-то, традиционного воспитания. И можно сказать, что ребенок, в естественной ситуации, должен иметь право на то, чтобы его воспитывали, право быть хорошо воспитанным, право на наставление и исправление со стороны своих старших. Право жить в среде, создающей возможности адекватного воспитания – а это среда, как я уже говорил, в том числе иерархическая, часто требовательная.

Увы, современное движение «за права детей» все эти права ребенка не признает. Оно заходит еще дальше и стремится, на практике, вообще устранить все рычаги воспитательного влияния на ребенка, все элементы иерархической организации воспитания в семье и в обществе. А это ненормально, потому что без иерархии, без некоторого трепета со стороны младших в сторону старших, воспитание просто невозможно.

Если смотреть на вещи беспристрастно, разве не очевидно, за счет чего множится, например, учительская агрессия? У учителя нет сегодня никакого реального рычага, чтобы влиять на ребенка! Он держится-держится, дети над ним издеваются, а потом учитель срывается. И даст указкой по голове (и, чаще, по заслугам).

В воспитании важно не допустить перекосов в какую-либо сторону: ни в сторону потакания всему, ни в сторону жесткой ежеминутной муштры. Должна быть гармония, основанная на человеческих отношениях. По сути, воспитание – это врачевание. Одному человеку нужно просто поддерживать здоровый образ жизни, другому нужна поддерживающая терапия, а кому-то – и хирургия. А нас пытаются убедить, что надо в воспитании ограничиться только «витаминами». Это попросту неестественно. Чтобы можно было всерьез говорить о «правах ребенка», эту концепцию надо переопределить на нормальных основаниях, с учетом естественного права, центральной роли семьи в жизни ребенка. Надо понимать, что подлинные права ребенка вне семьи вообще не могут быть реализованы. Нужно действительно, а не на словах, признать приоритет семьи в жизни ребенка. А о каком приоритете может идти речь, если, по Конвенции ООН о правах ребенка, государство вправе «в интересах ребенка» пересмотреть любое решение родителей? Это ведь, по существу, узурпация функций семьи государством, которая не может не разрушать жизнь семьи, и, как следствие, самого ребенка. О каких правах тут может идти речь? К сожалению, современная международная модель защиты прав ребенка – это модель, далекая от интересов и семьи, и детей. Говорится об «искоренении насилия», например, а читать следует «тотальный контроль над жизнью семьи».

Евгения: Сейчас ведь понятие насилия трактуется чрезвычайно широко. Например, когда мы стыдим ребенка за проступок – это тоже можно трактовать как насилие.

Павел: Да, практически так это звучит в официальной трактовке Комитета ООН по правам ребенка: вызывать у ребенка стыд – это насилие. Систематически ругать за что-то – явное насилие.

Евгения: Но тогда родители также не имеют никаких рычагов воздействия на своих детей.

Павел: Английская писательница и педагог Линет Барроуз в одной из своих публикаций очень правильно говорила, что защита прав ребенка в существующем виде – совсем не защита прав ребенка, а рычаг влияния на взрослых. Манипуляция взрослыми при помощи прав детей. Сколько детей просило тех прав, которые им пытаются навязать защитники прав ребенка? Например, права лишиться своих родителей, пожаловавшись на них? Доктор юридических наук, профессор Нечаева (специалист по семейному праву из РАН) сетует в своих статьях, что сегодня органы опеки не могут войти в жилище человека без его согласия. По ее мнению надо, чтобы в семью можно было войти по любому сигналу, для проверки. И опытному юристу не очевидно, что это полное уничтожение неприкосновенности частной и семейной жизни, фактически – фашизм? Другие защитники ювенальных технологий в своих специальных публикациях жалуются: «Мы так напряженно работаем уже 2 года, а дети до сих пор не хотят жаловаться на своих родителей, на то, что с ними жестоко обращаются!» Действительно, какой кошмар! Не развращенный такими навязанными правами ребенок будет жаловаться на свою семью только в вопиющих случаях. А распространенный тезис, что «никакое насилие, нигде, ни в коем случае» – особенно когда говорим о совершенно неадекватно расширенном понятии «насилие» – просто идет в разрез с человеческой природой.

Евгения: Наверное, та же ситуация с западной толерантностью, которая была доведена до абсурда.

Павел: Одно время под «естественным воспитанием» было модно подразумевать отсутствие какого бы то ни было воспитания. Это называлось «бесфрустрационное» воспитание. Потом, конечно, психологи выяснили, что для нормального формирования ребенку необходимы и позитивные, и негативные эмоции. Ему нужны как эмоции счастья и радости, так и переживания фрустраций.

Евгения: Да, нельзя узнать, что такое счастье без осознания несчастья.

Павел: Кроме того, если ребенка никогда и ни за что не наказывают, не оценивают, он не знаком с понятием «последствия», как он сможет понять, что такое прощение?

Кстати, бездумно копируя зарубежную моду, мы, как всегда, отстаем. Зарубежные психологи уже пришли к выводу, что проблема непослушания, агрессивности детей имеет причиной то, что им многие годы слишком многое позволялось. Даже дали этому научное название «дисбаланс власти в семье». И учат родителей, как вернуться к нормальной ситуации, когда управляют семьей именно родители.

Еще один интересный факт. Я уже упоминал шведский пример. И Швецию часто ставят в пример того, как надо защищать права детей. В Швеции раньше всего, как известно, был введен запрет на телесные наказания детей. При этом до введения запрета частота их применения в обществе ощутимо снижалась. А вот после запрета начался серьезный рост фактов криминального насилия над детьми, в том числе со смертельными исходами. Этот показатель вырос почти в шесть раз! А пока способы наказания отдавались на усмотрение самих родителей, все шло нормально. Это дает пищу для размышлений.

Вообще, то, к каким тяжким социальным последствиям приводит политика силовой защиты неверно понимаемых «прав ребенка», уже очень хорошо видно из зарубежного опыта. Совершенно непонятно, зачем в Россию тащат этот провальный опыт со всеми его неизбежными болезнями и пороками.

Евгения: Из разных источников: от представителей Церкви, из психологии, от Мишеля Одена – я слышу, что мы имеем глобальный кризис любви.

Павел: Да, это так. Причем все тенденции, о которых я говорил, его углубляют. А винить в недостатке любви модно родителей. Но винить во всем родителей – это безумно. Люди, которые заостряют внимание именно на этом, фактически, застряли в подростковой стадии развития. Я иногда встречаю «дяденек-тетенек» 40-45 лет с совершенно подростковыми эмоциями.

Евгения: Но если мы послушаем, на что они жалуются, это будут жалобы не на то, что им что-то не купили, не дали, в чем-то отказали. Они жалуются на то, что их не слышали, не были с ними близки, по сути, они жалуются на то, что их не любили. И сейчас у них нет этой теплоты ни к родителям, ни к своим детям.

Павел: Приведу такой пример. В семье есть 2 ребенка: брат и сестра. Как-то брат приходит к родителям и начинает говорить, что в последние годы ему очень не хватает родителей, которые все внимание уделяют его сестре и стали им меньше заниматься. Спустя буквально несколько дней к родителям подходит сестра и жалуется буквально на то же самое, только внимания, по ее мнению, больше уделяется ее брату.

Просто на определенном этапе подросток неожиданно для себя открывает объем своей личности, ему становится необходимо гораздо больше общения. Но он это воспринимает как изменение окружающего мира, изменение отношения людей к нему. Хотя, на самом деле, произошел скачок развития внутри него. В нормальном традиционном классическом воспитании эти «скачки» снимались цепочкой инициаций, которых мы сейчас практически лишились. Я здесь говорю не о каких-то оккультных идеях, а о нормальном традиционном быте, в котором переход от одного этапа взросления к другому, смена социального статуса, всегда оформлялась неким ритуалом, с участием общества, других людей, с прохождением каких-то испытаний «на зрелость».

В советское время какой-то аналог этих инициаций все-таки сохранялся, пусть в обедненном виде – все эти октябрята-пионеры. Все же, культурологически это было лучше, чем ничего. Еще можно говорить о выпускном вечере как сложном инициационном мероприятии; экзаменах как инициационных страданиях (ведь реальная цель – не сдать экзамены как таковые, а «пострадать», «попереживать», после чего твой статус меняется). Переживая сложную жизненную ситуацию в рамках ритуала, ребенок осознает, что он не одинок. Ведь этот ритуал проходят вместе с ним и другие, как и прошли многие до него.

Психологические проблемы взрослых означают, что они «проскочили» какой-то этап взросления. Но зрелый человек свои проблемы просто переосмысливает как новый опыт, он не застревает на них и не пускается в обвинение родителей. А если человек всю жизнь живет с претензиями к своим родителям, можно констатировать, что он застрял максимум в подростковом возрасте. Личностно ему, на мой взгляд, не более 14 лет.

С другой стороны, мы должны понимать, что недостаток глубины отношений в семье – это реальная проблема, существовавшая и в нашем недавнем прошлом, и сегодня. Обвинять в этом родителей, как я уже сказал – незрело и неглубоко, но несомненно и другое – если мы не смогли научиться глубине отношений, подлинной любви, всем человеческим ценностям раньше, то мы должны созидать себя сейчас, учась всему этому.

Яндекс.Метрика